Детские годы Виктора Даниловича Кренке (1816-1893)

Родился Виктор Кренке 13-го июня 1816 года, в городе Торопец, Псковской губернии. Отец его приехал в Россию 1805 году учиться на лекаря. Он поступил в Петербургскую медицинскую академию. После окончания работал сначала военным  медиком в артиллерии. Вышел в отставку и дальше работал  уездным врачом в Торопце, а затем в Старом Осколе Курской губернии. Он был человеком кротким, добродушным и вечным тружеником. Мать Виктора Даниловича, русская дворянка. Ее отец, Николай Латынин в службу вступил в 1758 году. 3.12.1791 произведен Надворным Советником, и, находясь в сем чине, 25.08.1796 пожалован на дворянское достоинство Дипломом, с коего копия хранится в Герольдии.

Анна Николаевна была крутая, жесткая женщина. Всего в семье родилось 16 детей, и мать всю семью, начиная с отца, держала в ежовых руках. Неизвестно за что, но Виктор был не любим матерью. И это сказалось на всем его детстве.

Зимою с 1820 на 1821 год, мать поехала из Торопца в Петербург. Она взяла Виктора с собой, как шалуна, которого нельзя было оставить дома без строгого надзора. Еще  поехал и любимый сын Александр, который бел старше на год. Виктору тогда было 4 с половиной года. Но эта поездка была таким значительным событием, что он все запомнил на всю жизнь. В Петербурге они остановились у родного брата матери, Ильи Николаевича Латынина. Дядя был вдовцом. С ним проживала его теща, называемая всеми бабушкой. А еще у него был сын Николай, сверстник Виктору. Витя полюбил эту семью, которая стала для него родной. Особенно он полюбил старого слугу дяди, также Илью, и няньку Николая Латынина, Федосью.

В конце лета 1823 года, отец, перед переездом из Торопца в Старый Оскол, опять привез Виктора и Александра в Петербург и оставил у дяди Ильи. Дядя их обоих и своего сына поместил в частную школу при Академии художеств. Сам дядя жил тогда в своем доме, на Васильевском острове. Ребята каждый день ходили в школу пешком, познакомились с торговками, сидевшими у Андреевской церкви. Они всегда покупали у них маковники. Здесь на улице они встречались с другими мальчиками, часто проигрывали в орлянку свои гроши. Виктору было тогда уже 7 лет, брату 9, а Николаю Латынину 8 лет. За их учебой никто не следил: бабушка была неграмотна, дядя с утра уезжал в департамент, после обеда спал, а вечером опять уезжал куда-нибудь. Самое главное было не опоздать к возвращению дяди, к обеду.

Слуги — Илья и Федосья часто рассказывали детям о мироздании, о четырех китах, об антихристе.

Так прошло время до 7-го ноября 1824 года, дня величайшего наводнения в Петербурге.

Вот как описывает Виктор Данилович это событие в своих воспоминаниях: « Перед рассветом, 7-го ноября, пьяная Федосья была разбужена и испугана страшным ветром и криками на улице; она вбежала в ту комнату, где мы трое спали, разбудила нас и с неистовым воплем кричала: «Вставайте, вставайте, светопреставление начинается".  Мы вскочили, инстинктивно обнялись все трое припали на колени перед образом, и притая дыхание, прислушивались к звуку трубы архангела. Придя понемногу в себя, мы спросили, где дядя (Николай спросил об отце); Федосья, все еще в больших попыхах, отвечала: «какой папенька, какой дяденька, нет его». Мы струсили, тем более, что и бабушки не было дома, — она гостила в инженерном замке, у дочери своей, жены доктора Волькенау. Стало рассветать; старый, Илья сообщил, что в первом часу ночи, по обыкновенно, ездил за дядей, но Исаакиевский мост был разведен и он возвратился домой, что ветер не унимается, что на улиц показывается вода, что все подвалы в домах были залиты водой, что в конюшне и хлеве показалась вода. Дядин дом был двухэтажный, верхний этаж занимал он сам, а в нижнем были жильцы. Скоро мостки, устраиваемые тогда посередине улицы, вместо тротуара, были сорваны, вся улица была залита и вода продолжала прибывать. В нижнем этаже поднялся крик, вода показалась в комнатах, половые доски поднимались. Мы уже ободрились, общая суматоха стала нас занимать; мы помогали переносить вещи из нижнего этажа в верхний, ходили по колено в воде, помогали вводить в верхний этаж дома корову и лошадь. На улице показались лодки, плавали целые небольшие дома без крыш и отдельные крыши без домов; ворота и забор нашего дома были снесены, двор слился с улицей. С полудня вода стала убывать и убывала быстрее, чем прибывала; к вечеру нас очень занимала улица и двор наш — они были завалены лесом всех видов, мебелью и домашнею утварью. Мы долго бродили и рассматривали вещи, и только появление дяди заставило нас возвратиться домой; тогда мы вновь принялись за работу: разбирать вещи жильцов, сносить их в нижний этаж и спускать коров и лошадь. Коровы и лошадь, легко поднявшиеся наверх по ступеням обыкновенной лестницы, не хотели спуститься по тем же ступеням; пришлось лестницу застлать досками, животным завязать глаза и, связав им ноги, скатить по доскам.

После наводнения, школа в Академии была закрыта, и мать моя, напуганная наводнением и особенно появившимися тогда пророчествами о предстоящем еще большим наводнением, долженствующим затопить всю столицу, — приехала за нами в Петербург и в январе 1825 года увезла в Старый Оскол».

По возвращении в Старый Оскол общим учителем ко всем братьям и сестрам были приставлен дьякон, который особенно хлопотал, чтобы к пасхе 1825 года каждый из детей твердо выучил наизусть поздравительные стишки.

В Старом Осколе семья бедствовала. Обед и ужин постоянно состояли из одного супа. По утрам давали остаток того же супа, чай подавался только гостям. Скоро состоялся перевод отца в Одессу, и в апреле-мае 1825 года, семья переехала туда из Старого Оскола. Отец и мать с 6-ю детьми и со всем багажом поместились в одной фуре. Ехали большею частью шагом, и старшие, четыре брата, половину дороги прошли пешком. В Одессе семья поселилась на Греческой улице, в доме Кумбари. Этот дом Виктор Данилович узнал спустя 53 года, проезжая через Одессу из Турции в марте 1878 года. Квартира их была в верхнем этаже. Дети часто любили играть на крыше этого дома. Крыша была плоская и игры на ней не были опасными, но хозяин дома запретил детям там играть. Но когда дома не было ни отца, ни матери они снова отправлялись на крышу. В одну из таких прогулок, они были застигнуты врасплох. На крышу вошел домоправитель, а за ним уж мать. Братья растерялись, а Виктор спустился с крыши на двор по дождевой трубе. От матери крепко досталось ему за эту штуку. А любимым наказанием матери было ставить детей на колени, на горох.

Отец отдал сыновей в одесский Ришельевский лицей. Ходить ежедневно в лицей Виктору и Александру было делом привычным, а Николай и Дмитрий ленились. Особенно были недовольны тем, что Саша и Витя каждый раз шли по новой улице, чтобы лучше узнать город.

Три брата поступили в младший класс, а Николай классом выше. Виктор Данилович вспоминал учителя, который на детский взгляд был очень страшен, с длинными нечесаными волосами и всегда с длинной и толстой линейкой в руках. Если ученик мальчик неправильно держал голову, горбился, выставлял ногу, или положит руку на стол, — то учитель в ту же минуту бил линейкой по голове, по спине, по ноге, или по руке. Письму обучали как бы по команде: кто опоздает, или неправильно напишет букву, у того отвечают пальцы. Надо было подставить учителю все сложенные 5 пальцев правой руки и получить такой удар линейкой, что пальцы опухали, и перо не держалось в пальцах. Виктору особенно часто доставалось — пальцы у него всегда были пухлы, руки и ноги в синяках, и некому было жаловаться: отца он почти не видел — он целые дни находился в разъездах по больным, а мать, вместо утешения, приговаривала: «не шали, учись»

Ему было тяжело, и он даже хотел убежать из дома. Однажды Виктор подружился со сторожем при каких-то лодках, отставным суворовским солдатом. Тот рассказал, что на другом берегу моря находится Турция, что он бывал там и что туда легко попасть. Вот Виктор и задумал бежать в Турцию. Но старик наговорил Вите таких ужасов о турках, что у него разом пропала охота и думать о Турции.

Но тут школьные товарищи объяснили ему, что надо подарить подарок учителю.  Теперь Витя стал думать, что подарить учителю и как добыть подарок. Помог случай. Наступали праздники Рождества, и новый 1826 год. По традиции все одесские аптекари прислали его отцу множество подарков — сахар, чай, кофе, шоколад.  Пользуясь этим, он с братьями Александром и Дмитрием отправились к аптекарям просить по коробочке с чем-нибудь. Их сопровождал фельдшер, состоявший при отце. Получив подарки, они передали их учителю. Это помогло в жизни. Виктор был переведен в высший класс, а перед отправлением в корпус, получил похвальное свидетельство.

В свидетельстве было написано, что он обучался арифметике, русской грамматике, русской истории и географии Российского государства, а на самом деле все в школе обучались только чтению и письму.

Виктор очень обрадовался известию из Петербурга, полученному перед Пасхой 1826 г., что он и брат Александр приняты в корпус и должны были явиться туда в июле.

И вот в июне 1826 года, когда Вите исполнилось 10 лет, мальчиков отправили в Петербург с каким-то купцом, плохо говорившим по-русски. Он привез их к дяде Илье, а тот отвел ребят в корпус. Дети были приняты в императорский Военно-сиротский дом.

В 1826 году, императорский Военно-сиротский дом делился на две роты с отделением для малолетних при каждой.

 Мальчики поступили в малолетнее отделение 1-й роты. Ротным командиром был подполковник Павел Андреевич Тишенинов.

В доме был обычай, что первое знакомство с новичками состояло в побоях. Виктора один кадет порядочно угостил кулаком в бок, но он, не церемонясь, ответил на отмашку кулаком же по лицу. Кадеты заметили, что хотя братья и новички, но уже бывалые в передрягах.

На улице, против корпуса, были небольшие деревянные домики, там, где сейчас Технологический институт, почти до Новодевичьего монастыря было огромное поле, называвшееся Волынским, где помещалась придворная охота. Из корпусной столовой видно было, как при дрессировке собак травили зверей. Эта делалось обыкновенно днем, во время кадетского обеда, и в каникулы кадетам после обеда разрешалось подходить к окнам смотреть травлю зверей.

В каникулы учебных занятий не производилось. В хорошую погоду, большую часть дня кадеты проводили на внутреннем дворе, в саду и на лугу. Двор, выложенный булыжным камнем и заросший травой, был окружен зданиями. Сад, обнесенный каменным забором, выходил на Фонтанку, а луг, на углу Фонтанки и Забалканского проспекта, был обнесен деревянным забором. Никаких гимнастических приспособлений тогда не было, но в саду разрешалось лазить по деревьям и прыгать через ка­навы. Запрещалось лазить на заборы, но это и было самым интересным. Кадеты пользовались каждым удобным случаем, лазили на забор и по условному знаку, разом, вскрикивали на прохожих по тротуару и тем пугали или смешили прохожих. Была еще одна забава: вбивали гвоздь на палку и как крюком, стаскивали шапки с прохожих.

Кадеты сами чинили и латали свою одежду, чистили сапоги, причем заплаты на сапогах замазывались клейстером, чтобы не были заметны.

Для развлечения дозволялось ловить и разводить мышей. Мышеловы делились на компании в 3, 4 и более кадетов. Они устраивали в коридорах клетки или гнезда для мышей, помещали туда самцов и самок, и та компания торжествовала, у которой появятся первые мышата.

В те времена кадетов не водили в лагерь; каникулы кончались и классы открывались в самых первых числах августа.

Полный кадетский курс проходился в 7 лет.

Из воспоминаний В.Д. Кренке:

«Скажу кое-что и о себе, что также бросит свет на тогдашнюю кадетскую жизнь. Не знаю, переменился ли я, или понятие о слове шалун было различно в частной семье и в корпусе, но я, счи­тавшейся в родной семье неисправимым шалуном, в корпусе ни­когда не был в разряде шалунов, никогда не был во главе ка­кой-нибудь общей шалости, но участвовал с другими кадетами в недозволяемых проделках, в которых, однако, начальство меня ни разу не поймало, например, во время прогулок лазил на забор, даже перелезал через него на экономский дворик, во время рубки капусты добывать кочерыжки. Участвовал в ночных процессах, которые состояли в том, что несколько кадетов сговаривались на­казать, или просто прибить кадета, изобличенного в шпионстве перед начальством, и для этого тихохонько поднимались ночью, ту­шили ночники, покрывались простынями и, по исполнении задуманного, возвращались на свои места, оставаясь не узнанными тем, который получил заслуженное наказание.

Каждый курс я и брат Александр оканчивали успешно и после годового экзамена были переводимы в высшие курс; в камерах первые пять лет мы были неразлучны, спали рядом, но в клас­сах расходились; со второго курса я обогнал брата; ему нужно было более времени для приготовления уроков,  чем мне, он и более заботился о том, и в первые годы будил меня утром, часа за два до барабана. В корпусе требовали, чтобы спать ложились все одновременно, но вставать рано утром можно было по произволу, хотя с полуночи, и начиная с пятого курса, я вставал постоянно в 3, в 2 часа ночи, а перед экзаменами и с полуночи. С братом Александром жил я постоянно истинно по-братски, ника­кого соперничества между нами не было, и других, так называемых закадычных, друзей у нас не было, но конечно, в каждом классе с некоторыми кадетами мы сближались более, чем с осталь­ными; тогда более дорожили классным сближением, чем камерным или ротным.

Находясь в младших классах, я несколько раз попадал на похвальную классную доску; о таких учениках сообщалось в роту; Тишенинов вызывал их перед ротой, обыкновенно утром перед завтраком, говорил несколько поощрительных слов, и помню, что раз даже поцеловал меня. И кадеты чтили тех, которые хорошо шли в классах, но только старые кадеты строго наблюдали за тем, чтобы в русском военно-учебном заведении никто не смел говорить на иностранном языке, и слово, сказанное на французском или немецком языке, не прощалось; старые кадеты больно били за это. Брат и я, при поступлении в корпус, также говорили по-немецки, как и по-русски, но оба в корпусе совершенно забыли немецкий язык.

По отдаче нас в корпус, дядя Илья очень редко брал нас к себе в праздники; большую часть праздников и все воскре­сенья мы проводили в корпусе; по смерти дяди Ильи, года пол­тора мы безвыходно были в корпусе, потом родственник дяди Ильи, доктор инженерного училища Волькенау, брал нас к себе, сначала изредка, а за тем, перед выпуском из кор­пуса, чаще и чаще. Родители высылали нам на мелочные расходы и на лакомство ежегодно на каждого по пяти рублей ассигнациями, или монетою 1 руб. 40 коп. Деньги, конечно, поступали к ротному командиру и в большие праздники разрешалось каждому из тех, чьи деньги хранились у него, расходовать на лаком­ство по пятаку; мы двое могли расходовать 10 коп. медью, или нынешних около 3-х серебром. Каждому предоставлялось право самому назначить, что именно он желает получить за 5 к. Это называлось записаться на лавочку, и в праздник, после обеда, ротный каптенармус, обходя камеры, громко возглашал: „на лавочку, на лавочку", и записывал, кто и чего желает получить на 5 к. Согласно с мнением большинства, мы свои 10 к. обыкновенно распределяли так: на 3 коп., ситника, на 3 к. пополам масла и патоки, на 2 к. леденцов и на 2 к. маковников. Кадеты уличали, что каптенармус и в этих деньгах часто обсчитывал кадетов.

В зимние праздники кадетам, остававшимся в корпусе, дозволялось по утрам печь картофель в камерных печах; это было общим отрадным занятием, и даже записные лентяи рано поднимались, чтобы не пропустить топку печей. От ужина за несколько дней запасались вареным картофелем, и жидкое топленое масло, раздававшееся за ужином порциями, по столовой ложке, посредством холодной воды обращалось в твердое состояние и в бумажке приносилось в камеру. В зимние праздники разрешалось приготовлять и мороженый завтрак; для этого утренний ломоть хлеба посыпался солью, слегка смазывался маслом, припасенным от ужина, и клался за форточку на мороз».

В 1829 году, Императорский военно-сиротский дом был переименован в Павловский кадетский корпус: малолетнее отделение переведено в Александровский кадетский корпус, в Царское Село. Корпус разделен был на пять рот: одна гренадерская, три мушкетерских, называвшиеся просто 1-я, 2-я и 3-я ротами, и одна резервная.  Виктор с братом оказались в 1-ой мушкетерской роте.

© 2021 МБУ «Бокситогорский межпоселенческий культурно-методический центр»
187650, Ленинградская обл., г.Бокситогорск, ул.Комсомольская, д.5
Яндекс.Метрика
Во время посещения сайта МБУ «Бокситогорский межпоселенческий культурно-методический центр» вы соглашаетесь с тем, что мы обрабатываем ваши персональные данные с использованием метрических программ.
Подробнее.